Воспоминания В.И.Тарабрина

Оглавление

Записи 1980-1985 годов

 

Василий Иванович Тарабрин

Давно я собирался начать писать о своем роде Тарабриных, да все откладывал написание по той причине, что боялся не справиться с этим делом. Ведь это не просто сочинение, повествование, а история жизни не одного поколения, как все это выйдет на бумаге? Однако стремление не оставить своих потомков XXI века как не помнящих своего родства, подтолкнуло меня приступить к написанию памятника одного из родов Тарабриных из Тамбовской губернии.

Исторически достоверно, что в России до XVIII века, а кое-где и до XIX века, фамилий не было. Члены каждой семьи в отдельности, даже имея имена собственные, назывались еще и по имени своего отца или деда. Например, Янурины – кто-то из предков был Ян, Минавы – кто-то из предков был Минай. Наш двор, где проживали до моего рождения мои предки, назывался двором Минавых. Такое уличное название двора так и осталось надолго в жизни многих наших поколений.

Как появилась фамилия Тарабрин, откуда она происходит, что послужило поводом для избрания ее в качестве фамилии – я сказать не могу. Как не могли сказать и другие члены семьи, ведь все были, в основном, неграмотными крестьянами, записей никаких не вели, да к тому же часто мужчины, главы семей, умирали от болезней и непосильного труда в ранней молодости. Дети - сироты не только не знали ничего о своих дедах, но часто не знали и своих отцов. И это происходило из поколения в поколение. Теперь настали другие времена. Каждое уходящее поколение может оставить о себе письменные памятники, что я и хочу сделать для потомков Тарабриных XXI века.

 

Семья и мое рождение

 

Итак, насколько мне помнится из рассказов моих родителей, достоверными являются сведения о первых известных предках – прапрадеде Минае, у которого был сын Никита (мой прадед Никита, у которого были сыновья Афанасий Никитич (Тарабрин), то есть мой дед и Иван Никитич) и прадеде Семене, у которого был сын Елисей Семенович (Труфанов).

У Афанасия родился сын Иван, а у Елисея – дочь Вера. Это и были мои будущие родители.

 

1 поколение Прапрадед Минай
2 поколение Прадед Никита Прадед Семен
2 сына
3 поколение Иван Никитич Тарабрин
Афанасий Никитич Тарабрин (Дед )
    Ирина Осиповна Тарабрина (Бабушка)
Елисей Семенович Труфанов
Пелагея Ивановна Труфанова
4 поколение Отец Иван Афанасьевич Тарабрин, 1885-1942
Мать Вера Елисеевна Тарабрина (Труфанова), 1883-1938
5 детей
Михаил Иванович Тарабрин, 1906-1941
Анастасия Ивановна Тарабрина, 1908-1931
Андрей Иванович Тарабрин, 1910-1982
Наталья Ивановна Тарабрина, 1914-1921
Василий Иванович Тарабрин, 1924, 4 мая
5 поколение Василий Иванович Тарабрин, 1924, 4 мая
Татьяна Яковлевна Тарабрина (Семенова), 1923, 27 февраля
2 детей
6 поколение Евгений Васильевич Тарабрин, 1949, 30 марта
Вера Васильевна Тарабрина, 1955, 9 июня
Евгений Васильевич Тарабрин, 1949, 30 марта
1 Валентина Викторовна Тарабрина
(Пахомкина), 1948, 21 июля
2 Татьяна Викторовна Тарабрина (Андрухович/Карпенко), 1952-1998
3 Ольга Владимировна Сычева, 1955, 14 мая
Геннадий Владимирович Белевич
Вера Васильевна Тарабрина, 1955, 9 июня
7 поколение от 1 брака
Дмитрий Евгеньевич Тарабрин, 1974,10 октября
от 2 брака
Василий Евгеньевич Тарабрин, 1985, 5 августа
Виктор Евгеньевич Тарабрин, 1987, 21 августа
Павел Геннадьевич Белевич, 1986, 24 апреля
 

Вид на Мордово и Михаило-Архангельский храм Я родился 4 мая 1924 года в селе Мордово Тамбовской области (в названии Мордово ударение на втором "о"), расположенном по извилистым берегам реки Битюг, притока реки Дон. Когда-то Битюг был полноводной рекой и по нему местное население общалось с населением Дона, по преимуществу с казацким населением. При этом народы заимствовали кое-что друг у друга. Так, например, наречие, местный жаргон населения Мордово кое в чем были схожи с казацким, распространены были выражения «дабре хорош» (слишком/очень хорош), «дюжа страшный» (чрезмерно/весьма страшный) и так далее. Кое-что схоже в женской одежде, в хозяйственных постройках.

День моего рождения совпал с последним днем Пасхи и он назывался Красной Горкой. Моя мама, Вера Елисеевна (1883-1938 гг) рассказывала, что пришла домой из церкви после обедни часов в 10 утра и тут у нее начались схватки. Она послала кого-то из своих детей за бабкой-повитухой, а сама пошла в амбар и легла на стоявшую там кровать. Вскоре пришла повитуха, которую в Мордово все звали бабкой Малашей и приняла роды. Так я появился на свет Божий.

 

Крещение

 

Михаило-Архангельский ХрамА через один день моя старшая сестра, 16-летняя Настя понесла тайно от отца крестить меня в церковь. В те времена при крещении младенцев должно быть обязательное присутствие мужчины и женщины - крестных. За женщину сошла моя сестра Настя, а в качестве мужчины пригласили псаломщика этой же церкви. Для крещеного младенца эти взрослые становились крестными отцом и матерью, а для самих родителей – кумом и кумою.

Вот так вышло, что моя родная сестра Настя стала мне вдобавок еще и крестной матерью. К сожалению, моей сестре не суждено было долго прожить на свете. В возрасте 23 лет она умерла от подпольного аборта, оставив после себя двух дочерей – Дину и Раю, которые благополучно выросли, но, к сожалению, остались малограмотными женщинами, но это не помешало им обзавестись семьями, каждая из них родила по мальчику и девочке и теперь растят внуков. За горькое сиротство Бог наградил их хорошими семьями и потомством.

Небольшое отступление
Мой отец, Иван Афанасьевич (1885-1942гг), был против моего крещения в церкви, и не потому, что не веровал в Бога, нет, он не был убежденным атеистом, а потому, что в предоктябрьские дни 1917 года у него произошло неприятное столкновение с батюшкой в церкви. Однажды отец во время службы раздавал революционные прокламации, где были призывы к революции. Батюшка, служивший обедню, заметил это и после службы сообщил в волостную жандармерию. Через некоторое время в дом пришли два жандарма, нашли спящего в амбаре отца, арестовали его и препроводили в уездный город Усмань. Мы жили в страшном ожидании. Но вскоре произошел Октябрьский переворот, который помог отцу освободиться из Усманской тюрьмы.


Родимый дом

 

Дом, в котором проживала наша семья к моменту моего появления на свет в 1924 году, был только что заново отстроен. До этого из прежнего старого дома отделился старший брат отца Василий Афанасьевич (1883-1940) с семьей. У него и его жены Марии были к тому времени четверо детей: Елизавета, Алексей, Иван и Василий. Они доводились мне двоюродными сестрой и братьями.

В нашей же семье, которая осталась в новом доме на прежнем месте, называемом Низок (впоследствии улица Набережная, 10), были к тому времени мои отец, мать и мой старший брат Михаил Иванович с женой Дарьей Ивановной. В семье брата через неделю после моего рождения родилась дочь, которую назвали Анной.

До моего появления на свет мои родители родили и воспитывали четырех детей. Михаил был первенцем, он родился в 1906 году, затем шла Настя 1908 года, Андрей 1910 года и Наталья 1914 года рождения. После этого моя мама не рожала 10 лет, да и не думала, наверно, больше иметь детей.

Так сложилось, что мои братья и сестры родились в отсутствии отца. Дома он бывал лишь короткое время, но и этого хватало, чтобы мать через каждые два года приносила новое дитя. Мой отец Иван Афанасьевич со своим братом Василием Афанасьевичем росли у матери Ирины Осиповны полусиротами. Дедушка Афанасий Никитович умер, когда моему отцу было всего 4 года.

Воспитывать двух мальчиков Ирине Осиповне помогал брат мужа Иван Никитич, по прозвищу Ваня Жирный. Его я хорошо помню, он часто приходил в наш дом, очень любил моего отца, а его единственная дочь Екатерина считала моего отца за родного брата и называла его всегда "братка". Какими-то светлыми и праздничными были дни, когда приходили к нам степенный, дородный дядя Ваня и говорливая, всегда веселая Екатерина, она доводилась мне двоюродной сестрой, но была роднее родной.

 

Семейная реликвия

 

Когда отец и его брат выросли, пришла пора старшему брату Василию идти на службу в армию, но по существовавшему тогда в России закону на службу мог призваться младший брат, а старший оставался за хозяина дома. Младший служил срок за себя и такой же срок за старшего брата. Таким образом мой отец, в 1905 году женившись на Вере Труфановой, сразу же был призван на флот и служил 12 лет с 1905 по 1915 гг на минном заградителе «Енисей», а затем с 1915 по 1916 гг на эскадренном миноносце «Прозорливый».
Гельсингфорсъ. Набережная и православный Успенскiй соборъ (1868г)

Местом дислокации этих кораблей были финский город Гельсингфорс (ныне Хельсинки),

http://retromoscow.livejournal.com/45603.html

Гельсингфорс

Гельсингфорс

http://vmk.vif2.ru/gallery/Port/fotos.html

Интересная страничка о современном Хельсинки с фотографиями Рекомендую посетить этот сайт!(nat922.narod.ru/geo/helsinki.htm)

Кронштадт. Вид памятника адмиралу Макарову и площадь. СПб.: Издание К.П.Леонтьева, между 1913 и 1917. Фототипия

 

а также крепость Кроншдтадт

http://www.nlr.ru/exib/Kronstadt/

Кронштадт. Корабль в доке

Кронштадт. Корабль в доке

Несколько слов о крепости Кронштадт Рекомендую посетить этот сайт! (www.kaponir.spb.ru/2krep/04/vvedenie.php)

Когда корабли стояли на рейде Кронштадта, туда по вызову отца приезжала погостить моя мать, а когда отцу выходил отпуск, он приезжал на побывку (так назывался отпуск на флоте) в родное село Мордово. После таких встреч в положенный срок появлялись дети и семья росла.

2foto

Однажды, летом 1916 года, мать послала отцу фотографию, где она была сфотографирована со своими четырьмя детьми. Отец эту фотокарточку отдал в Гельсингфорсе в фотографический салон, чтобы ее увеличили и раскрасили в цвета. Фотография сделана настолько качественно, что вот уже более 80 лет хранится в семье без признаков каких–либо повреждений или порчи. Там же в салоне был сделан портрет отца в флотской форме с надписью на ленточке «Прозорливый», и он стал единственным символом памяти о нем. Больше фотографий с образом отца у нас не осталось. Но об этом я расскажу позже.

Эти две фотографии всегда висели в нашем доме на самом видном месте, после смерти матери они перешли к моему брату Андрею Ивановичу, жившему до своих последних дней в Мордово, но уже в другом доме и по другому адресу – улица 2-я Революционная, дом 20.

После смерти Андрея Ивановича в 1982 г, а он пережил свою супругу Наталью Петровну (1908-1977 гг) на 5 лет, оба портрета перешли ко мне в дом, в Калининград. Кому перейдут эти фотографии дальше, будет зависеть от моих потомков, кто будет хранить память о своих далеких предках.

propuskПропуск в Гельсингфорс(Хельсинки)

В 1918 году отец ездил в Гельсингфорс за упомянутыми выше фотографиями по специальному пропуску

 

О службе отца на Балтийском флоте

 

Тарабрин Иван Афанасьевич, фельдфебель, электрик-торпедистРасскажу, что знаю, о службе отца на Балтийском флоте. Отец служил в звании фельдфебеля электриком-торпедистом на минном заградителе «Енисей». (Звание фельдфебель императорского флота соответствует нынешнему званию Главный старшина, который носит три «лычки». Отец получил образование в Мордовском сельском училище в 1889 году и получил от Усманского уездного училищного совета Свидетельство, по службе за счет исполнительности и сообразительности дослужился до унтер-офицера).  

 

  

Минный заградитель «Енисей» первой постройкиВо время первой империалистической войны, а именно в 1915 г, отец пережил страшную морскую катастрофу – минный заградитель «Енисей» подорвался на немецкой мине и затонул. Отцу чудом удалось спастись.

 

 

Эскадренный миноносец «Прозорливый»Остаток службы он проходил на эскадренном миноносце «Прозорливый».
В 1916 г по тупости одного из высших офицеров флота, инспектировавших миноносец «Прозорливый» на переформировании экипажа в самый разгар войны, один из лучших матросов Иван Афанасьевич Тарабрин был демобилизован. А произошло вот что. Офицер, увидев в строю отца, вскрикнул – «А это что тут за старик? Таких стариков в море не брать!».

Командир корабля не посмел ослушаться старшего офицера и приказал «старика» списать с корабля и уволить по старости, не заглянув в личное дело моряка. А отец в ту пору носил, кроме пышных усов, еще и бороду. Таким образом борода 31-летнего моряка послужила причиной досрочного увольнения с императорского военно-морского флота.

Небольшое отступление
Флот в преддверии Октябрьской революции раньше и быстрее, чем на суше, распропагандировался агитаторами от русской социал-демократии и большевиками. Однако, по детским воспоминаниям, я не могу утверждать, что отец был твердым сторонником большевиков, матросы многих агитаторов от социал-демократов наслушались, но за революцию, за свержение самодержавия мой отец уж точно выступал, понимая, что так дальше жить под гнетом помещиков и купцов нельзя. Доказательством тому служит арест отца в 1917 г местной волостной жандармерией (об этом я рассказал в главе Крещение, Небольшое отступление).

 

В преддверии новой жизни

 

После демобилизации в 1916 г отец вернулся в Мордово и началась его гражданская жизнь. Хоть император и отрекся от престола, в жизни страны и в особенности крестьянства, мало что изменилось. По-прежнему земля была в руках помещиков и купцов. В Мордово в то время вся земля принадлежала Волконскому, на него гнули спину все крестьяне. Местная власть действовала от имени и по распояжению Временного правительства. Крестьянам, чтобы кормить и воспитывать своих детей, нужна была земля, мир и свобода. А их-то Временное правительство и не давало.

Отец, наполненный за годы службы на Балтике революционными идеями, в меру своих сил, знаний и образования втянулся в борьбу народа за землю, за волю, вел разговоры с односельчанами о жизни, о революции. Считавшийся грамотным, а отец окончил 3-х годичное училище (церковно-приходскую школу), он писал от имени крестьян различные заявления, прошения.

Односельчане бывало, говаривали: - «А пойдем-ка к Ваньке-флоту, поговорим, что к чему!». И вот собиралось в наш дом человек 10-12, отец развертывал газету и начинал читать, комментировать прочитанное, отвечать на вопросы. Сельчане считали - коли уж Иван бывал в столице (Петрограде), то он все про жизнь должен знать, какая она есть и какая будет.

В 1917 г совершилась Октябрьская социалистическая революция. В селе Мордово она прошла бескровно, сменилась власть, был избран, а точнее, создан волостной совет (до общих выборов оставалось еще много десятилетий!). В Совет вошел в качестве уполномоченного и мой отец.

 

Небольшое отступление

Командующий 7 армии Михаил Николаевич Тухачевский Гражданская война тоже, по рассказам родных, прошла несколько стороной от Мордово, в самом селе не было сколько-нибудь серьезных боев, однако в селе располагалось несколько подразделений армии Тухачевского, которая сражалась против повстанческих отрядов Антонова.

 

 

 

 

Антонов А.С. В 1921 г на подступах к железнодорожной станции армия Тухачевского дала отпор формированиям Антонова, не допустила их в село Мордово, станция осталась в руках красных. Станция имела важное значение, от нее отходили две железнодорожные ветки: одна на Новопокровский сахарный завод Шульгинского района, а вторая – на небольшой провинциальный городок Эртиль, где был также сахарный завод и ряд мелких кустарных производств.Таким образом, железнодорожная станция выполняла роль узловой станции и на ее защиту вместе с регулярными войсками встали и крестьяне села Мордово, рабочие двух сахарных заводов. Позднее, в 1932 г, станцию назвали Оборона, она существует под этим названием до сих пор.

 

 

 

Как и все крестьяне, мы получили земельный надел в поле, от села километрах в семи. Сколько именно было выделено земли, я не помню, но знаю, что земля выделялась на каждого едока в семье. Землю мы использовали под посевы ржи, проса и подсолнуха. Кроме того, у нашей семьи было три огорода: рядом с домом, за рекой и на бугре (возвышенном месте за селом).

На огороде у дома сажали, в основном, овощи: свеклу, лук, морковь, чеснок, огурцы, помидоры. Небольшой участок обязательно отводился под табак, хотя отец у нас не курил, но курили братья. Папирос в то время не знали в Мордово. На двух других огородах выращивались картошка и капуста. Иногда на одном из огородов сеялась конопля, из которой приготовляли волокна для пряжи на холсты, а семена шли на масло и еду. Из семян конопли готовили кушанье, для этого его высушивали, толкли в ступе, просевали через подситок и полученную муку заваривали кипятком, ставили в печку запаривать. Получалась кашеобразная масса, ее подавали на блюде на стол и все с большим аппетитом ели. Это было вкусное, прямо-таки праздничное угощение, в захват спешили обмакнуть хлеб в кашу и, как раньше говаривали, уплетали за обе щеки! Такое блюдо из конопли обычно готовили к праздникам, а потому оно так хорошо и запомнилось.

 

Наша Семья

 

О своей семье, в которой я жил, я хотел бы написать только то, что сам видел, запомнил и пережил. Вначале наша семья была большая, кроме отца и матери в доме с нами жили:
- бабушка Ирина Осиповна (года два мне было, когда она умерла),
- брат Михаил, который был женат, жену его звали Дарья Ивановна, а их дочь – Анной,
- сестра Настя,
- брат Андрей.

Когда семья стала большой, брат Михаил с семьей ушел жить к теще (матери жены), она было вдовой и жила со своим младшим сыном Алексеем.

Первое мое осознание себя в семье связано с драматическим событием. Мой старший брат Михаил должен был куда-то поехать на лошади, запряженной в телегу (по-мордовски дроги). Я и соседский мальчишка тоже по имени Васька попросились у него прокатиться. Такая привычка была у всех сельских мальчишек. Так вот посадил он нас на дроги на правую сторону, сам сел впереди нас, а я сел с краю. Пока лошадь шла по улице шагом, все было хорошо, мы ехали и болтали свешенными с дрог ногами, были несказанно довольны поездкой…

Но вот брат взмахнул кнутом, лошадь дернула вперед и я по инерции повалился назад через колесо и упал. Я ни о чем не успел подумать и даже не испугался. Вижу только, ко мне подбежал брат, подхватил меня под подмышки, отряхнул горячую дорожную пыль, убедился, что колесом меня не поломало, опустил на землю и отправил нас с Васькой домой. Что было дальше, я не помню, но случай этот запал мне в память, а было мне всего четыре года, наверное.

Этим же летом брат Михаил взял меня с собой, чтобы я погостил у него дома, а жил он у тещи. Домик у нее был небольшой, стоял возле речки. В комнате была русская печь, деревянная кровать и полати; в святом углу, где висели иконы, был стол и вокруг него стояли лавки. Вокруг дома был огород, где росла всякая всячина, но запомнилась мне аллея высоких деревьев и зеленый горох. Наверно, до этого я никогда не видел и не ел гороха в стручках. А здесь я его рвал целый день и ел. Вечером устлали пол сухой травой, рваной одежонкой и уложили всю ребятню спать. И запомнилась мне эта ночь у брата – меня очень сильно рвало, наверно, объелся всякой зеленью, пришлось меня отхаживать. Но опять не вспомню, как возвратился домой, что делал, в памяти больше ничего не осталось.

А вот следующий случай, от которого идет непрерывная цепочка воспоминаний, связан со швецами. Швецы – это портные, которые по приглашению сельчан ходили из дома в дом и обшивали всю семью. По преимуществу, они шили овчинные полушубки, пиджаки. Артель швецов состояла из 3 человек, как правило, было два портных и один подсобник. Жили они обычно неделю в доме, питались вместе с хозяевами. За это время обшивали 2-3 человек из семьи, на сколько хватало выделанных овчин.Получив заработанные по договору деньги, они уходили в следующий дом и так кочевали всю осень и зиму.

В один из сезонов настала и моя очередь на овчинную одежу. Стали портные на меня кроить и шить, а мне не терпелось поскорее одеть овчинное пальто. Я все время крутился около швейной машины, то и дело мешал портному. Тогда он мне и говорит: - “Знаешь что, Вася? Сходи-ка к отцу, чем здесь отираться, да попроси у него выволочки!”. Я и пошел просить выволочки, думая, что выволочка – это нужная портному вещь для моего пальто.

Потом мне мать объяснила, что такое выволочка и мне даже понравилось такая шутка портного, я подумал, что они многое знают и умеют. В последний день пребывания портных в нашем доме мое пальто было готово и тогда, подозвав меня, портной надел его на меня, заставил пройтись по комнате, сказал: - “Ну, теперь ты как большой”. Тут я от радости не выдержал, выбежал на улицу в нем, чтобы похвалиться обновкой перед соседским мальчишкой. Заложив обе руки в карманы, я пустился бежать через заснеженную улицу, запутался в полах пальто и упал в снег. Вывалялся весь в снегу, возвратился домой огорченный, досадуя на себя, что не показал свое пальто. Портной посмотрел на меня и говорит: - “Ничего, не горюй, ведь ты его обновил!”. И тут в моем сознании вновь пронеслась мысль, которую до сих пор помню – как же это так, совершенно новую вещь можно обновить? И я снова еще раз подумал, как взрослые так много знают.

С этим пальто, а у него было два косых кармана, связаны многие детские игры не только в зимнее, но и летнее время. Однажды летом мы играли в «комсомольцев», а они в те времена были постоянными спутниками власти, ходили по домам, острыми пиками или прутами прощупывали землю во дворах – нет ли где спрятанного в ямах зерна. Во время игры я изображал себя комсомольца, а чтобы отличить себя от обычных ребятишек, я одевал свое пальто, руки засовывал в косые карманы и ходил, покрикивая: - “Где хлеб спрятали, мироеды?”.

 

Трактор «Фордзон» и коллективизация

 

Преодолев послевоенную разруху и восприняв НЭП (Новая экономическая политика) как новое условие свободного развития частного хозяйства, мордовские мужики стали быстро поднимать на ноги свое хозяйство. После голодного 1921 г последовали хорошие урожайные годы. Люди стали разводить скот, лучше питаться, стали появляться деньги, народ стал лучше одеваться. Повсеместно начались свадьбы, крестины. Семьи стали делиться, молодые становились самостоятельными хозяевами, покупали поместья, ставили на них дома, строили дворы. Село постепенно росло, народ стал чувствовать себя свободнее и счастливее, все чаще стали слышны песни, молодежь водила хороводы, особенно по весне. Жизнь стала лучше, некоторые семьи стали богатеть и подумывать – куда бы вложить свои накопления. Одни стали расширять свое жилье, подстраивать к дому новые комнаты, другие приобретали сельхозинвентарь: конные плуги, сеялки, молотилки.

Окрепла и наша семья, в доме появились молодые рабочие руки - двух братьев, снохи и сестры. Работали все на совесть, лежебок в семье не терпели. Хозяйство приносило доходы, которые компенсировали имевшиеся пропавшие к этому времени николаевские деньги, а их было немало – отец накопил за время 12-летней службы на флоте несколько тысяч. Половина денег была израсходована на постройку нового дома, а вторая половина потеряла свою ценность после революции. Однако мать питала надежду, что когда-нибудь они снова будут иметь хождение, а поэтому, уложив деньги в стеклянный кувшин, зарыла его в землю в амбаре.

Много лет спустя, делая что-то в амбаре, я наткнулся на этот кувшин. Посмотрел на содержимое того, что было в кувшине, догадался, что это были старые дореволюционные бумажные деньги. Я снова зарыл тот кувшин в землю. Так и лежат они там, царские деньги, наверно и поныне, хотя на том месте, где стояли дом и амбар, ничего уже не осталось. Ежегодно получаемый доход позволял расширять хозяйство, увеличивать количество скота, покупать кое-что из сельхозинвентаря, но на нашем дворе никогда не было больше одной лошади с жеребенком и одной коровы, до десяти овец и одного поросенка, кур бывало десятка два, не больше.


Fordson Model FСамым крупным приобретением у нас в 1926 г была покупка трактора «Фордзон» американского производства. Этим трактором совместно владели четыре хозяина – двое Малюковых, Вяльцевы и мы, Тарабрины. Первым обучился управлять трактором мой брат Андрей в возрасте 16 лет. Трактор использовался не только на полях четырех его владельцев, но и в свободное время его арендовали за плату и другие хозяева. Трактор всегда стоял у нас на гумне, там для него был построен балаган (так называлось небольшое строение из плетней, крытое соломой).

Для брата Андрея этот трактор явился стартовой площадкой для освоения тракторов всех марок, выпускавшихся в стране и приобретенных за рубежом – таких как «Интернационал», «СТЗ», «ХТЗ», «ЧТЗ», «СТЗ-НАТИ», «Сталинец» и других. Трактор «Фордзон» обрабатывал наши поля четыре года, до начала коллективизации.

В 1930 году его у нас отобрали и передали в созданный колхоз. Бывших его совладельцев Малюковых раскулачили и сломали у них полдома, а вторую половину дома не смогли сломать, так как она была построена из кирпича. Кирпич разобрать было невозможно, так крепка была цементная кладка. Одни Малюковы стали жить в кирпичной половине дома, а другие – в сенях снесенного дома.

Нашу семью не раскулачили, хотя дело к тому шло не один раз. Наш пятистенный дом под железной крышей выделялся среди других домов, он один был такой под железом на всей улице. Не раскулачили нас даже и тогда, когда отец наотрез отказался вступать в колхоз. Видимо работа отца в сельсовете помогла отвести занесенный над ним меч раскулачивания.

Побыв один год единоличником, отец на следующий год продал лошадь, отказался от своего земельного надела, ушел работать на Ново-покровский сахарный завод и этим самым поступком спас свою семью в голодный 1933 год. Сахарный завод своих рабочих поддерживал, выдавая различные пайки то хлебом, то капустой, то свеклой, ну, разумеется и сахаром.

Мои братья Михаил с женой и Андрей, который женился восемнадцатилетним в 1928 году, вступили в колхоз «Ударник». Отец сразу обоих их отделил. Андрею выделил половину дома, сделал ему отдельный вход, а Михаилу на новом поместье построили отдельный дом.

Семья разделилась на три самостоятельные семьи. Я, самый младший, остался с отцом и матерью. Сестра Настя к тому времени вышла замуж в зажиточную семью Ковешниковых (по-уличному Киревых), у них был большой по тем временам кирпичный дом. В одной половине жил наш зять Петр Иванович с отцом и матерью, а в другой половине - его брат Михаил Иванович, дети которого были моими школьными товарищами.

 

Начальная Школа

 

1 сентября 1931 г я пошел в школу самостоятельно, никто меня не провожал, только одна мама покормила меня утром, одела во все чистое, перекрестила и я пошел. Хорошо, что в это самое время соседка повела в школу своего сына, моего товарища Костю, ну и я с ними пошел. Пришли мы к Грачеву дому, так называлась начальная школа, разыскали первый класс, но там была уже полностью укомплектована группа. Люди-то заранее побеспокоились о своих ребятишках, а обо мне вроде бы и некому было заботиться, где был в то время мой отец, я не помню, а маме, наверно, было некогда. Да и как оставить на время дом, хозяйство, а то время в селе было неспокойное.

Так я и не попал в этот класс, опаздал. Меня направили в домик напротив школы, где занимались переростки, то есть дети, кто вовремя не мог поступить в школу. С неделю я, наверно, позанимался с ними, а потом меня пересадили в настоящий класс, где учились мои одногодки. Ничего из того, как я начинал учиться, я не помню, но знаю, что очень хотел научиться читать, но я никак не мог буквы сложить в слова. Но вот врезался в память один эпизод начала школьной жизни.

Сижу я дома на лавке за столом, пытаюсь прочесть слова в «Книге для чтения», так назывался тогда букварь, но ничего у меня не получается. Но тут пришла сестра Настя (забежала на минутку к матери, оставив в доме мужа своих двух маленьких детей). Решила она помочь мне в чтении и что за методику она применила – то-ли показала, то-ли разъяснила что, но у меня все прояснилось и дело пошло, я стал понимать, что читаю.

Эта встреча с сестрой, наверно, была последней, вскоре она умерла. Я помню, как я видел ее в предсмертной агонии, когда у нее уже отнялся язык, она была без сознания и она не могла сказать ни слова. Хоронили ее в в холодный декабрьский день, на кладбище меня не взяли, а отправили в дом брата Михаила, там остались одни дети – мои племянники, туда меня и пристроили. Дети как дети, сначала мы прыгали, скакали, кричали, то есть играли. Но в какой-то момент мне пришла в голову мысль – у меня уже никогда не будет любимой сестры, крестившей и вырастившей меня! И я, как взрослый, осознавший происшедшее, упал вниз лицом на кровать и долго, долго горько плакал.

После похорон Насти моя мама взяла к себе ее детей, своих малолетних внучат и как только начинала укладывать их спать и убаюкивать, начинала плакать, а с ней вместе ревел и я.

Так я рос в нужде, горести и болезнях, но при этом еще и учился. Я был единственным в семье, кому было суждено окончить неполную среднюю школу и мне прочили хорошую жизнь, если я только продолжу образование. Годы учебы в начальной школе запомнились мне не самой учебой, новыми полученными знаниями, а моей продолжительной болезнью, особенно осенью и зимой. А болел я распространенной в то время малярией ( в народе называемой лихорадкой). Болезнь проявлялась периодически. Иногда даже забывал о ней, чувствовал себя вполне здоровым. Начиналась болезнь с озноба, да такого, что в доме не хватало одежды, чтобы укрыться ею и согреться. Продолжался озноб часа два-три, а затем начинался жар, через каждые полчаса мне меняли нижнее белье, а когда снимали, приговаривали – «хоть выжимай!». Заканчивался приступ продолжительной острой головной болью. Иногда приступ продолжался в течение суток. На следующий день чувствовал себя ослабленным, но вполне нормальным человеком. Приступы у меня повторялись через день в течение 2-3 месяцев, почти всю зиму.

Для лечения заболевших малярией в то время применялось единственное лекарство – хинин, в виде порошка. Это такое горькое лекарство, что после его употребления долго ощущалась горечь во рту. Чтобы избежать этого, хинин давали в комочке сливочного масла. Было не так горько глотать такое лекарство.

Занятия я очень часто пропускал из-за своей болезни. За зиму меня так лихорадка истреплет бывало, что иду я в школу, а в глазах темно, шатает из стороны в сторону. Но родные поддерживали меня питанием, чтобы я не бросил учебу. А потом я так привык к тому, что мне давали все лучшее и стал форменным сладкоежкой. Бывало, прихожу из школы и первым делом спрашиваю: – “Мама, а что послаще можно поесть?”. Самым вкусным и сладким были в то время каша пшенная молочная или яйцо, испеченное в русской печке в золе. Если хотели испечь яйцо, то тогда говаривали - «посадить яичко», тогда всем было понятно – к столу будут поданы печеные яйца.

Несмотря на частые пропуски занятий, в школе я учился по всем предметам хорошо, но немного слабее по математике - не умел решать задачи со многими действиями. Тогда я пораньше уходил в школу, списывал задачи у кого-нибудь из сильных ребят и этим обходился. С 3-го класса я начал читать библиотечные книги. Своих книг у нас в доме не было, кроме двух книг отца, изданных еще до революции и называвшихся «Динамомашины». Первая книга из серии художественной литературы у меня появилась в доме после окончания 4 класса начальной школы. Это было собрание сочинений Пушкина – его стихи. Первыми прочитанными книгами были «Робинзон Крузо», «Путешествия Гулливера», «Приключения Гекльберри Финна».

Окончание начальной школы завершилось испытанием по русскому языку, математике, географии, естествознании и географии. Первые в моей жизни испытания (впоследствии их стали называть экзамены) я выдержал успешно и удостоился подарка – мне вручили книгу «Поэмы и стихи» А.С.Пушкина. Теперь мне предстояло перейти в другую школу – так называемую МОНСШ (Мордовскую образцовую неполно-среднюю школу), расположившуюся в доме Шульгина.

 

Запись от 17 ноября 1993 года

 

О судьбе отца

 

Посуда из лагеря}Сегодня исполнился 51 год со дня смерти моего родителя Ивана Афанасьевича Тарабрина. По официальным данным он скончался, находясь в Княж-Погостском лагере близ города Усть-Вымь КОМИ АССР. В эти дни в те годы (1942 года) я только-только начинал свою службу в Красной Армии в поселке Измайловка Барышкинского района Ульяновской области.

Тогда я ничего не предчувствовал, да и был в неведении – жив ли мой отец или нет. Однако еще до призыва в армию был слух, что его не стало уже в 1938 году, ведь именно с этого времени от отца не было ни одного письма. Последнее письмо было получено зимой 1938 года и с тех пор отец как сгинул. И лишь в 1956 году было впервые по просьбе моего брата Андрея Ивановича официально сообщено, что наш отец умер 17 ноября 1942 года в результате декомпрессионного миокарда. В этом же 1956 г он был реабилитирован Тамбовским областным судом. Суд снял с него судимость как с незаконно репрессированного. Восстановленное свидетельство о смерти отца после запроса получено мной в 1991 году

В 1937 году мой отец по приговору Воронежской тройки (так в те времена назывался суд над политическими лицами, а вернее над так называемыми троцкистами; позднее, с благословения Сталина, их стали называть «врагами народа») был приговорен к 10 годам тюрьмы за «контрреволюционную агитацию и принадлежность к организациям повстанческого характера». Но это, конечно, неправда, вранье. Никакой агитацией отец не занимался, да и никакой организации, которая бы имела повстанческий характер, в Мордове не существовало. Просто из Москвы на область была дана разнарядка на определенное количество якобы «троцкистов», которых надо было направить в лагерь на лесоразработки и различные стройки страны. Отец попал в их число.

После суда он месяца два находился в Мичуринской тюрьме, куда ездили моя мама Вера Елисеевна зимой 1937 года. Через год, 27 декабря 1938 года мама умерла.

После Мичуринска отца отправили в Мариинск, откуда он прислал первое письмо, в котором сообщил, что осужден на 10 лет. Вскоре отец оказался в г. Усть-Вымь, оттуда пришло еще одно письмо, и оно оказалось последним, после этого связь прервалась навсегда. Помню отчетливо несколько слов из этого письма – «наелся бы я теперь жому (отходы от сахарной свеклы при ее переработке на сахарном заводе)». Ну, конечно дома сразу стали собирать отцу посылку из сушеных сухарей ржаного хлеба. Хорошо помню, как раньше такие сухари мама обмакивала в сбитые белки, а потом засушивала, чтобы они не раскрошились раньше времени. Посылали посылки отцу несколько штук, а получил ли он хоть одну, один Бог знает. Письма, вложенные в посылки, просто письма отцу писал только я. Мои братья Михаил и Андрей к этому делу не прикасались, так как были малограмотными – один два класса учился, другой – три. А я как-никак учился в 7 классе неполно-средней школы. Я был первым в нашей семье, кто получил столь высокое общее образование.

Когда пишутся эти строки, уже не существует наше сверхмощное государство – Союз Советских Социалистических Республик (СССР), не существует и самой Советской власти. В декабре 1991 года по воле Тройки (опять тройка решает судьбу людей) – Ельцина, Кравчука и Шушкевича государство СССР было ликвидировано, а Горбачев, убоявшись Ельцина, поспешил распустить Коммунистическую партию Советского Союза и, наконец, по указу Ельцина был разогнан Верховный Совет России.

Мой отец не боролся с Советской властью. Хотя и был ею обижен. В 1930 году у нас отобрали трактор «Фордзон», молотилку, однако проявили милость – не послали семью, куда обычно посылали кулаков, а отца к таковым причислили – как же, владелец «Фордзона», а ведь им владели трое семей! Это были первые в Мордове совладельцы трактора: Малюковы, Вяльцевы, Тарабрины.

 

Запись от 3 июня 1994 года

 

О теще

 

maria gerasimСегодня 3 июня 1994 года исполнилось 12 лет со дня кончины тещи, матери моей супруги – Семеновой Марии Герасимовны. Съездили на кладбище, тихо помянули прекрасного человека, нахлынули воспоминания и мне захотелось продолжить свой рассказ о моей юности.

А в предыдущий раз я сделал вставку в повествование в связи с 51 годовщиной со дня смерти отца – Тарабрина Ивана Афанасьевича по причине того, что по прошествии времени у меня может выветриться из памяти события обстоятельств его беспричинного ареста и осуждения на 10 лет Воронежской тройкой. Я продолжу рассказ о школьных годах.

 

МОНСШ

 

В 1935 году я был переведен в 5 класс МОНСШ (Мордовская образцовая неполно-средняя школа). Директором школы была Мелёхина Татьяна Александровна. Запомнились мне учителя – предметники: - Евгения Васильевна Рязанова, литераторша, вместе со мной учился ее сын Николай, Мария Николаевна, географ, Александра Александровна, математик (за глаза мы звали ее Шур-Шура, в нее был влюблен преподаватель физики Отто Гугович Мериц, говорили, что он эстонец. Но жизнь у них не сложилась и Шур-Шура часто приходила с заплаканными глазами, но ничуть от этого не смущалась, но для нас, мальчишек все это было загадочно и непонятно).

Об учебе в 5 классе я мало что помню, за исключением того, что часто болел осенью и зимой малярией (лихорадкой), она меня никак не отпускала на протяжении многих лет. Занятий из-за этого я много пропускал. Был я худ и бледен. Ко мне часто подходил классный руководитель Казьма Константинович Исаевич советовал мне чаще играть на воздухе, чтобы я не был таким бледным.

А однажды, во время каникул, я стерег нашего теленочка на лугу, за речкой и кто-то пришел меня звать домой. Прихожу домой и не верю своим глазам – в сенях за столом сидит Казьма Константинович. Он обращается ко мне и говорит: - «Школа решила поправить тебе здоровье и отправить в лагерь!». Затем он рассказал, что необходимо взять с собой. В тот же день мы собрались возле школы и нас на подводе отправили в соседнее село Ерёминку в лагерь, а располагался он в доме попа, при доме был большой фруктовый сад. В одной половине дома была спальня для девочек, а другая – для мальчиков. Столовая была в саду под навесом. Все было хорошо, лето теплое, в саду росло много фруктов и мы ели их без ограничения.

Смущало меня только одно – у меня не было ни трусов, ни майки. Почти все ребята имели эту летнюю спортивную форму, а у меня из-за бедности моих родителей этого не было. Но через неделю пришел ко мне отец и принес мне черные трусы, которые сшила мамина сестра, тетя Поля. Но они были очень широки и длинны для меня, приходилось их закатывать, чтобы было больше открытого тела и можно было загорать на солнце. Но и тем, что получил, я был несказанно обрадован, сразу же надел их, отец посидел со мной в саду и вскоре ушел домой.

Этот случай я часто вспоминаю и сожалею, что так мало времени я провел с отцом, не насытившись его присутствием! Ведь совсем немного времени пройдет, как он будет арестован и сослан в лагерь, но не в такой, в каком был однажды я. Незаметно пролетели двадцать дней. Наша смена в лагере закончилась. Мы очень трогательно расставались в лагере, у некоторых мальчишек и девчонок, которые были постарше нас, на глазах стояли слезы. Обещали друг другу писать письма. Вручили нам перед отъездом по банке гостинцев – леденцы. За нами прислали ту же подводу и повезли в Мордово. Всю дорогу до дома я удерживал себя от соблазна пососать хоть один леденец, ведь было большое желание угостить леденцами своих родителей. Домой я прибыл к вечеру. Мать и отец в сенях ужинали. Я вошел в сени, снял с себя мешок с вещами и достал банку с монпасье и стал их обоих угощать. То-то было радости мне и родителям и от встречи, и от гостинцев, которые я сберег!

После лагеря я вернулся к своим привычным занятиям: днем я стерег теленка, вечером поливал огород, таскал воду с речки, которая протекала у нашего огорода под крутым берегом. Незаметно приблизился новый учебный год и я пошел учиться в шестой класс.

В это время у меня стали зреть мечты о дальнейшем образовании, а примером служил мне старшеклассник Петька (Петр Федорович Ковешников). За его старшим братом Иваном была замужем сестра Натальи Петровны, жены моего брата Андрея. Петька в школе учился хорошо и по ее окончании поступил в Борисоглебский техникум механизации сельского хозяйства. Вот туда-то и мне захотелось поступить после окончания школы. Желание стать механиком у меня сложилось от работы брата Андрея, который всю жизнь был связан с тракторами.

 

Запись от 14 июня 1994 года

 

МОНСШ, продолжение

 

Пребывание в летнем лагере оказало на меня благотворное влияние, я не просто загорел, но и основательно укрепил свое здоровье. Вскоре начались занятия в школе. 6 класс для меня был благоприятным и в смысле физического состояния, и самой учебы. Учился я прилежно, числился в хорошистах, получал подарки от школы в виде книг. Чем-нибудь примечательным 6 класс для меня не был и я из этого года мало что запомнил.

Зимой я много ходил на самодельных лыжах, а вот коньков у меня не было. Коньки мы делали сами: на деревяшку набивали толстую проволоку, а потом веревками прикручивали деревяшку к валенкам. Доволен был и этим. По окончании 6 класса летом я отдыхал в соседнем селе Стрельцы, где мой брат Андрей работал бригадиром тракторного отряда от МТС (машинно-тракторная станция). Ему предоставили дом и он проживал там со своей семьей.

1937 год выдался очень хорошим, даже необычайно урожайным годом. Колхозники, работники МТС получили впервые за всю колхозную жизнь (с 1930 года) много зерна, особенно пшеницы. Амбары, а у некоторых и избы, были засыпаны зерном урожая 1937 года. Народ свободно вздохнул, стали забываться голодные 1932-1933 годы, все надеялись на лучшую жизнь.

И у нас в доме, казалось, все хорошо было. Отец с удовольствием ходил на работу на железнодорожную электростанцию, где он был электромонтером, регулярно получал зарплату. Мать занималась огородом, я постоянно ей помогал ухаживать за ним. Выращенные в избытке овощи и картошку мы продавали на рынке. У нас появились деньги, мы уже могли обуться и одеться. Собирались деньжата и на ремонт нашего собственного домишки. Все было хорошо, сытно, к зиме заготовлено топливо и никто не ожидал от жизни никаких неприятностей.

 

Крах всему

 

Но вот 15 сентября 1937 года рано утром к нам в дом заходят трое. Это из НКВД (Народный коммисариат внутренних дел) – лейтенант Внуков, а с ним двое понятых, соседи по улице. Фамилия этого лейтенанта запомнилась мне на всю жизнь. Увидеть бы его теперь и спросить – за что он нам принес такое несчастье. А этот лейтенант предъявил ордер на арест отца и обыск в доме. Отец, мать и я были в комнате, лейтенат зачитал нам ордер и назвал свою фамилию. Он посадил отца и мать рядом на скамью у печки, а сам приступил к обыску. А я в это время демонстративно ходил по комнате, выходил в сени, во двор, выражая этим свой протест, считая, что нет никаких оснований арестовывать моего отца.

Обыск начался с того места, где сидел лейтенант, то есть со стола под святым углом, в котором висели лампадка и иконы. А стол - то у нас был один на всю избу. Первым делом он начал разбирать иконы – снимать задние стенки и извлекать оттуда содержимое, а там оказались в качестве прокладки письма отца из Петербурга и Хельсинки, где он служил еще в царское время на Балтийском флоте.

Извлеченные письма он прочитывал, а потом складывал их к себе в папку. Кое-как закрыв заднюю стенку иконы, он приступал к разбору следующей иконы. Их было, примерно, штук 5-6. Потом стал рассматривать групповые снимки, где отец был сфотографирован с экипажами тех кораблей, на которых служил. Это были минный заградитель (крейсер) «Енисей» и эскадренный миноносец «Прозорливый». Два этих снимка лейтенант забрал с собой, но не взял семейный портрет, на котором были изображены мать и четверо детей (меня на снимке не было – я еще не родился) и увеличенный портрет отца в матросской форме, в бескозырке.

[ Сейчас оба эти портрета хранятся в моем доме в Калининграде. Мне хочется надеяться, что мои потомки сохранят эту реликвию с данными записками о родословной нашей фамилии. Портреты изготовлены в 1916 году в г. Гельсингфорсе (Хельсинки) ].

Обыск между тем продолжался и дело дошло до сундука. Но там, кроме старой одежды, каракулевой шапки, 4-х холстов, ничего не было. Лейтенант, кроме того, забрал оригинал фотографии отца, которая была удостоверением личности во время службы отца на флоте.

[ Через 50 лет это фотография вернулась ко мне. Ее мне вернули в Калининградском КГБ (Комитет государственной безопасности), куда меня вызывали для ознакомления с ответом на мой запрос Тамбовскому КГБ о судьбе моего отца. Напротив, Тамбовский КГБ даже не соизволил ответить мне лично, а привлек к этому еще и Калининградский КГБ, чтобы тут тоже знали, что на их подведомственной территории проживает сын бывшего «врага народа». ]

Закончился обыск, отец попрощался с нами, но не помню, каким образом он это сделал, но ни у меня, ни у матери не возникло мысли, что мы видим дорогого мужа и отца Ивана Афанасьевича Тарабрина дома на свободе в последний раз. Потом через некоторое время и мне, и матери все-таки удалось увидеть отца еще раз. Я каждый день караулил у забора НКВД. Во двор выводили арестованных на прогулку. И вот однажды, когда я сидел на возвышенном месте и мне был виден весь двор, я увидел, что вывели и отца. Я подбежал к забору и спросил его: - “Папа, за что?”. Но сказать он ничего не смог, видно душили его слезы. Да он и знать ничего не знал, за что его арестовали. Потом уже на суде Воронежской тройки ему объявили, что он «троцкист» и ему припаяли по статье 58 целых 10 лет.

В тот страшный период моя мама ездила то ли в Воронеж, то ли в Тамбов, теперь не помню, и там видела отца заплаканного, но видеться им не разрешили, его увезли в Мичуринскую тюрьму. Мама приехала вся разбитая, больная и с тех пор не могла дня провести без слез, и болезнь ее все более и более усиливалась.

Бывало, как почувствует ухудшение, так зовет меня, чтобы показать мне, где деньги спрятаны, где документы, предвидя, что с ней может случиться худшее. И так за год было не один раз. Почувствовав себя плохо в очередной раз, мама снова показала мне - где что находится. Тут я не выдержал и так расплакался в бессилии, не зная, что мне делать. Говорю ей: - «Мама, ну что же ты меня так пугаешь, может быть все обойдется?».

А теперь вот я до сих пор мучаюсь от сознания того, что не так сказал маме, надо было найти какие-то другие слова, чтобы ее утешить. Горько нам было обоим: ей - оставлять меня сиротой, мне - лишиться самого дорогого после отца человека. Тяжело все это вспоминать, но еще один поступок в прошлом заставляет меня раскаиваться всю жизнь. Не совершив тогда этого, я думаю по-другому пошла бы, наверно, моя жизнь, другой дорогой пошел бы я… Но об этом расскажу немного позже.

 

 

Запись от 22 июня 1994 года

Продолжаю свои воспоминания в день 53 годовщины начала Великой Отечественной войны.

 

МОНСШ, продолжение

 

А тем временем я начал учиться в 7 классе, в выпускном. До войны оставалось четыре года, никто и помыслить не мог, что будет война. Если бы не арест отца, я был бы самым счастливым отроком. Я думал об учебе, о том, что после 7 класса пойду сначала учиться в техникум, а потом в Сталинградском тракторном институте.

Грустно и горестно было без отца, учеба на ум мне не шла. Я стал плохо вести себя на уроках, дерзил учителям. Дошло до того, что учителя были вынуждены вызвать в школу мать. Но она не пошла, куда ей было идти, чувствовала она себя очень разбитой и больной. Но это вызов подействовал на меня отрезвляюще, я понял, что вступил не на ту дорожку, стал более прилежно учиться. С учебой и поведением у меня все наладилось.

Общее для нас горе объединило меня с мамой тесными узами, я помогал ей по хозяйству, работал во дворе, мыл полы, не забывал бегать на улицу на игры с соседскими ребятами. И тут чуть не случилась со мной беда. Возвращался я как-то вечером домой. Открыл дверь в сени, огляделся и увидел, что корова стоит в дальнем углу и ест корм. Я решил побыстрее прошмыгнуть в избу, потому что корова наша была очень бодливая, не любила детей и чужих людей. Не успел я открыть дверь в избу, как оказался на рогах у коровы. Она сзади подхватила меня под пальтишко и давай меня таскать и мотать по сеням. Я громко закричал, прибежала мама и, причитая, сняла меня с рогов, думая, что рога проткнули мне ребра.

Но, слава Богу, обошлось без травмы. Чтобы отблагодарить Господа за спасение, я весь вечер читал Евангелие. В избе было холодно, я залез на печку вместе с лампой и читал, а мама слушала. Потом я прочел Евангелие от корки до корки.

В одном случае мне Бог помог, а в другом – нет. Я снова, в который раз, заболел малярией, болел почти всю зиму, поэтому в школу ходил, в основном, через день, но в учебе от сверстников не отставал. С наступлением весны стал поправляться, избавился от малярии и в школе дела пошли хорошо, наступало время испытаний (экзаменов). Но неожиданно перед перед самыми экзаменами я тяжело заболел ревматизмом ног, а случилось это после того, как разувшись, перешел босиком через речку и, видимо, так застудил ноги, что ступить на них не мог, вот так тяжело я заболел. Так длилось месяца три. Чего только не предпринимала мама, чтобы вылечить меня. Благодаря маминым усилиям я все-таки встал на ноги.

Первым делом я пошел в школу узнать свою судьбу. Зашел на квартиру директора – Мелёхиной Татьяны Александровны. А у нее в это время находились учитель литературы Рязанова Евгения Васильевна и другие учителя. Они посовещались между собой и объявили мне, что решили выпустить меня без экзаменов по годовым оценкам. А надо сказать - все оценки по предметам у меня были хорошие. Что я рассказывал учителям о себе, о семье, об учебе - я не помню, возможно я чем-то их разжалобил. И мне без колебаний выдали свидетельство об окончании МОНСШ.

 

Борисоглебский техникум

 

Я был несказанно обрадован такому исходу дела и был благодарен своим учителям! Я имел на руках документ об окончании школы, приближалась моя мечта поступить в техникум в Борисоглебск. К счастью, у меня нашлись единомышленники, трое моих товарищей, которые тоже решили подать заявления и документы в тот же техникум. Отправили мы свои документы по назначению и стали ждать вызова и они вскоре пришли.

Я начал усиленно готовиться к вступительным экзаменам, в основном, по математике и русскому языку и литературе. И вот настал день отъезда из Мордово. Нас было четверо и ехать нам было нескучно. Кто-то из родителей моих товарищей раздобыл подводу. Мы погрузили свои неказистые вещички на телегу и отправились на вокзал. Впрочем, тогда не говорили – вокзал, а употребляли слово – станция. Весь мой багаж состоял из маленького сундучка, куда я сложил свои книги, тетрадки, бельишко и пиджачишко.

Предстояла интересная поездка, ведь поездом я ехал впервые, до этого я, кроме летнего лагеря в соседнем селе, никуда не выезжал. Мои товарищи уже бывали в поездках, родители возили их в Москву. Тогда многие мордовские мужики возили в Москву мясо и там торговали им на рынке.

В поезде мы заняли самые верхние третьи полки и не знали, что на них сидеть и лежать не разрешалось, они были предназначены для вещей. Ну, спустились. Хотя расстояние до Борисоглебска было не столь большое, всего 130 км, но ехали мы, наверно, почти всю ночь. В то время поезда ходили очень медленно, на каждой станции стояли долго, паровозы заправлялись водой.

Я впервые попал в город, с вокзала шли еще по спящим улицам, было раннее утро. Улицы в городе были прямыми, пересекались под прямым углом. Это мне очень понравилось, в таком городе трудно заблудиться. Расположенный на улице Ленинской 78 техникум мы быстро нашли. После того, как мы прошли регистрацию у секретаря техникума, нас направили в общежитие на улице Свободы 115. Это теперь будет мой дом, подумал я. Поселили нас на втором этаже, в комнате было человек 10-12. У каждого была койка с постельными принадлежностями, чего я дома и не видывал, например, простыню и ватный матрас. Дома у нас постилалась не простыня, а подстилка из тряпья или из тканой шерсти. Но даже не у всех жителей Мордово такое было, надо сказать. Были и богатые семьи, которые жили по-городскому – имели постельное белье, столовую посуду и хорошую мебель. У нас в доме всего этого не было.

Как-то незаметно, быстро прошли вступительные экзамены. Сдал я их не особенно хорошо, были тройки и четверки. И вот стали мы ждать, когда вывесят списки зачисленных в техникум. Трое моих товарищей, к сожалению, в списках себя не нашли. Из четырех мордовских ребят зачисленным оказался лишь один я.

Вот тут-то я и заскучал, не хотелось мне вдали от дома оставаться одному. Подумывал я о том – не уехать ли и мне домой? Но коль так распорядилась судьба - пришлось остаться. Я даже как-то забыл, что дома осталась одна мама и она часто болела. Успокаивало меня то, что мой брат Андрей вновь вернулся в родимый дом с семьей и жил с мамой через стенку. Дом был пятистенный, имел два отдельных входа, в каждой половине дома было по комнате, в каждой стояла русская печь. Так что семьи жили обособленно, самостоятельно.

Брат Андрей считался отделенным и жил своим бытом, своим хозяйством. У него к тому времени уже было трое детей: Иван 1929 года, Виктор 1931 года, Шура 1933 года рождения. Позже, после моего отъезда в их семье появилось еще двое сыновей – Василий и Николай.

[ На момент, когда я пишу эти строки в 1994 году, в живых остались только двое – Иван и Шура. Иван проживает с семьей в Мордово, а Шура вышла замуж и живет в г. Новокузнецке Кемеровской области. ]

Началась моя учеба в техникуме, занятия проводились в отдельных кабинетах, учился я с охотой, особенно по математике, литературе, истории и обществоведению. Директором техникума был Бабичев Николай Иванович, душа-человек. Он преподавал обществоведение. Другие преподаватели были, в основном, старой, дореволюционной закалки, отличались глубокими знаниями, большой эрудицией и давали нам разносторонние теоретические знания.

Помимо общеобразовательных и специальных дисциплин, мы изучали и военное дело. Студенты постарше меня, с 16-летнего возраста, кроме того, обучались в аэроклубе, совершали прыжки с парашютом, летали на самолетах У-2. Два моих сверстника – В.Зубарев и А.Агафонов в годы Великой Отечественной войны были летчиками. После войны я встречал их в г.Ленинграде. За три года моего пребывания в техникуме я приобрел глубокие знания в математике, физике, но практических навыков работы на тракторах и сельскохозяйственных машинах приобрел недостаточно. Никудышными были и мои экономические знания, а они так необходимы для работы не только с большими, но и маленькими коллективами. В техникуме мы также приобрели навыки организаторской работы. Такова моя личная оценка об учебе в техникуме, возможно она не совсем верна от того, что мне не пришлось до конца закончить техникум.

Во время учебы я уделял большое внимание экономии получаемой стипендии, а она составляла 36 рублей. Из дома мне присылали денежные переводы и денег едва хватало, чтобы протянуть месяц. И так продолжалось три года. Иногда было трудновато, по два-три дня ничего не ел – не на что было сходить в столовую. А когда выдавали стипендию или приходил перевод из дома – все трудности и невзгоды забывались.

В коллективе было весело, интересно. Шел к концу первый семестр, приближались первые зимние каникулы, я мечтал побывать в Мордово студентом, похвастаться перед соседями, хорошо знавших меня, ведь я часто ходил к ним домой писать письма сыновьям и мужьям, служившим в Красной Армии. На нашей улице я был самый лучший грамотей и довольно складно писал письма родственникам наших соседей.

 

Кончина мамы

 

В один из вечеров конца декабря 1938 года мне почему-то не захотелось заниматься и я решил пораньше лечь спать. И вижу я во сне, что как будто нахожусь в Мордово в своем дворе, а в амбаре лежит моя мама и умирает. Вдруг я просыпаюсь от того, что кто-то трясет меня за ногу, открываю глаза, а мне подают телеграмму, я читаю – там написано «Мама умерла, твой брат Андрей». Еще не осознав окончательно всего случившегося и не веря в это, тем не менее я пошел на станцию покупать билет. В ту же ночь я уехал в Мордово, но решительно ничего не помню из той поездки.

Смутно помню тот момент, когда я подходил к берегу речки, то на противоположном берегу увидел брата, шедшего с двумя ведрами за водой. Я подошел к нему и спросил – «Правда ли это, что мама умерла?». И снова провал в памяти. Припоминаю только, что когда я вошел в избу, там было много народу, все расступились и меня пропустили к гробу. Я упал на колени и заплакал…

Как проходили похороны – ничего в памяти не осталось. Через несколько дней я вернулся в техникум и продолжал учебу. До окончания оставалось два года Оставшись сиротой, без отца и матери, я тешил себя надеждой, что все-таки закончу образование в техникуме. Так оно и было бы, если бы не война.

 

Война

 

Летом 1941 года всех студентов, окончивших третий курс, послали на уборку урожая. Я попал в Хохольскую МТС (машинно-тракторная станция). 3 июля я с двумя своими товарищами уже был на станции Семилуки, где мы ждали попутную подводу, чтобы уехать в Хохол. И здесь мы услышали горькую правду о начале войны с Германией - выступал товарищ И.В.Сталин.

Подыскали мы подводу и сладились с возницей довезти нас до места назначения нашей производственной практики. Когда ехали мимо ржаного поля, увидели двух спускавшихся на поле парашютистов. Мы увидели как они приземлились и втроем побежали к тому месту. Но они как в воду канули. Видимо, это были немецкие диверсанты. Хорошо, что мы с ними не встретились. В МТС нас распределили по колхозам, я остался в самом селе Хохол, а два моих товарища уехали еще дальше в глухую деревню. За непродолжительное время мы подготовили комбайны и выехали на колхозные поля. Урожай в том году был отменным, особенно уродились пшеница и просо. Мы убирали урожай и днем, и ночью.

По ночам мы видели на горизонте всполохи войны, слышались раскаты артиллерийской стрельбы, бомбардировок. А однажды во время уборки среди бела дня мы столкнулись с самой войной. Немецкий самолет, пролетев над нашим полем, преспокойно направился в сторону железнодорожной станции, где и сбросил две бомбы. Два наших «ястребка» (истребителя) устремились за немецким самолетом, постреляли ему в хвост, но догнать не смогли и фашист улетел в сторону фронта.

Вот так я впервые почувствовал воочию войну и стал подумывать, что мне предпринять дальше, когда закончится моя производственная практика. Возвратиться в техникум у меня не было никакой возможности, я был практически раздет и разут. Я предполагал, что брата Андрея призовут в армию и помогать мне будет некому. Я видел один выход – по окончании уборки урожая пойти в Хохольский РВК (райвоенкомат) и попросить, чтобы меня взяли в армию. Но у меня было сомнение, что меня возьмут, ведь мне еще не было 18 лет.

Дальнейшие события произошли как-то неожиданно. Оставив свою практику, не получив никаких документов от руководства МТС, я поехал домой в Мордово. К счастью, брата еще не забрали в армию и мы с ним всю осень и зиму молотили хлеб в колхозах, которые не успели убрать его комбайнами, а только скосили и свезли с полей и сложили в огромные скирды.

Весной 1942 года с помощью брата я отремонтировал свой трактор и в составе бригады был направлен в село Большая Даниловка на весеннюю вспашку полей. Не успела бригада развернуться для работы, как пришла повестка бригадиру и его забрали в армию, а меня назначили бригадиром вместо него. В бригаде оказалось только двое мужчин – я и мой помощник, все остальные были девушки, окончившие зимой 1941/1942 года курсы трактористов.

Пятого мая 1942 года, как только мне исполнилось 18 лет, меня тут же вызвали в РВК, назначили день отправки. Но в тот же день директор МТС Дёмин упросил военкома дать мне бронь до окончания работ в колхозе, то есть до осени. Когда пришел срок начала уборки урожая, я вернулся в Мордово, мою бригаду принял другой бригадир, а меня пересадили на комбайн и до последнего дня уборки я работал на нем.

Сначала я проводил брата Андрея в армию, а 10 октября и меня забрали по повестке. Помню как накануне отправки в воинскую часть, где мне предстояло служить, мой товарищ и помощник Александр Черномырдин, с которым я должен быть призван в армию, сказал: - «Давай я тебя прокачу напоследок!». За комбайном была закреплена подсобная лошадь – жеребец. Александр запряг его в тележку, мы уселись – я сзади, а Александр на передке и только он взмахнул кнутом, как жеребец взбрыкнул задними ногами и выбил все зубы у Александра. Занесли мы его в домик, где жили, всю ночь он промучился от боли, а на утро его отвезли в больницу, а я пошел в РВК. Меня отправили в часть – 27 учебный автомобильный полк. Так разошлись мои пути с Черномырдиным Александром. Война меня сохранила, а мой товарищ погиб на фронте, как я потом узнал.

 

Служба в Красной армии

 

До отправки в часть оставались считанные часы. Я заложил соседям кое-какие вещички, которые остались после мамы, за них получил немного денег и попросил соседей вернуть их жене моего брата, она их выкупит. А случилось это потому, что я неожиданно узнал о времени отправки, а дома жены брата Натальи Петровны не было дома. А деньги, которыми я располагал, хранились в запертом на замок сундуке. Нечего было взять и из продуктов на дорогу.

Недалеко от станции была небольшая лавка, там торговал мой дядя Никита Елисеевич, брат моей мамы. Я ему сказал: - «Дядя Никита, меня отправляют сейчас в армию, уже эшелон стоит на станции». Не знаю, догадался ли он или нет, что у меня ничего из продуктов нет, но он дал мне целую буханку черного хлеба и 8 пачек махорки. Я поблагодарил его и с этим багажом отправился на станцию, в армию, защищать Родину.

И еще один эпизод мне запомнился в тот день. Меня приглашали в райком комсомола, чтобы принять в комсомол. Дело в том, что среди призывников того дня в РВК оказался только я один, кто не был комсомольцем. И вот секретарь РК ВЛКСМ Шура Тарабрина срочно созывает заседание бюро и на нем меня принимают в комсомол. Вступить в комсомол я пытался еще учась в техникуме, но мне отказали в этом, так как мой отец был арестован по линии НКВД по политической статье, то есть по 58 (за «троцкизм»).

На станции Оборона призывники из Мордово были присоединены к команде, следовавшей воинским эшелоном. Куда нас везли, никто не ведал, но путь мы проделали большой. Мы были в Ряжске, Рязани, Рузаевке, а потом эшелон остановился на станции Барыш Ульяновской области. Отсюда нас в проливной дождь на ночь отправили пешком за 15 км в поселок Измайловка, куда мы к утру прибыли и сразу приступили к переодеванию в военную форму.

Недели три мы, молодые красноармейцы, привыкали к казарме, к армейским порядкам. Располагались по-взводно, в больших деревянных домах, спали на 2-х ярусных нарах, ни матрасов, ни подушек не было. На нарах были лишь расстелены рогожки, в голова мы клали вещевые мешки, одевались во время сна шинелями – вот такой был нехитрый военный скарб. Кормили сносно, 2 раза в день была горячая пища, а на ужин хлеб, сахар и бак кипятка.

Командовали нами сержанты и офицеры довоенной подготовки. Офицеры проводили занятия по огневой и тактической подготовке, остальные занятия вели сержанты. Мне посчастливилось попасть к хорошим командирам – командир отделения был Ященко, помощником командира взвода И.Пивоваров. Особенно я нравился Пивоварову, он доверял мне многие свои обязанности и всем наказывал, чтобы меня все слушались, даже больше чем его.

Сначала робко, а потом все увереннее он поручал мне вести занятия по автоделу и эксплуатации автомобилей. Я был полностью поглощен службой и не знал, что мой отец еще был жив, но доживал свои последние дни. 17 ноября 1942 года он умер. Это стало известно только в 1956 году после смерти Сталина и амнистии всех политзаключенных.

Командиры и курсанты авторотыВ марте 1943 года мы закончили курсы подготовки шоферов военных автомобилей, сдали экзамены, всем выдали права военных водителей, а мне кроме того, единственному из роты, присвоили звание младшего сержанта. Всех обучившихся отправили в воинские части, я же остался в штате автобатальона. К нам прибыло пополнение для обучения водителями. Так от одного выпуска шоферов я переходил к другому, стал старшим сержантом, помощником командира взвода, комсоргом роты.

Прошло два с половиной года и наступил долгожданный День Победы 1945 года, окончилась война с Германией, а я на фронт так и не попал. Всю войну прошел службу в одном полку, в одном батальоне, в одной роте.

Пройдя большую практику обучения и воспитания бойцов, я считал себя подготовленным и в теоретическом плане к офицерской должности и поэтому неоднократно пытался попасть в военное училище. Но меня держали на прежней должности, ни на фронт, ни в училище не отпускали. В то же время мои товарищи-сержанты окончили годичные училища и некоторые из них вернулись в полк младшими лейтенантами. Как я завидовал им!

Я хотел стать офицером по двум причинам: первая – война закончилась, рано или поздно меня демобилизуют, а мне ехать-то некуда – ни кола, ни двора; вторая – образование у меня ни туда, ни сюда – техникум не закончил, быть рядовым рабочим не хотел.

Я продолжал обращаться к начальникам с рапортом, чтобы мне дали возможность поступить в военное училище и получить военное образование. Но вскоре случилось неожиданное – мне предложили офицерскую должность. Я подумал и согласился принять это предложение, рассчитывая, что мне присвоят звание и без училища. Я был назначен освобожденным комсоргом батальона. Мне установили офицерское жалованье, разрешили проживать на частной квартире, питаться в офицерской столовой. У меня появилось много времени читать, совершенствовать политическую подготовку, общаться в офицерской среде в клубе на вечерах, лекциях, концертах.

Совсем недолго пришлось мне быть комсоргом батальона. Уже в августе 1945 года меня направляют на окружные курсы подготовки политсостава в город Кузнецк Пензенской области. На курсах нам пришлось проучиться только половину срока. Курсы расформировали, среди курсантов отобрали 6 человек из числа отличников, среди них был и я. Нам досрочно присвоили звание младшего лейтенанта и разослали служить по частям. Остальных курсантов отправили - кого доучиваться в Рижское политическое училище, кого на демобилизацию.

За получением званий и военной офицерской формы мы вшестером отправились в город Куйбышев, где располагалось Политуправление Приволжского военного округа. Буквально на следующий день по приезду в Куйбышев я надел офицерские погоны, а на пятерых моих товарищей приказа о присвоении звания не было. Меня назначили, как младшего лейтенанта, старшим этой группы и мы стали ждать приказа Главкома сухопутных войск. Наконец был получен приказ, все надели погоны, мы отметили это событие хорошей выпивкой и на следующее утро разъехались по частям.

То, о чем я мечтал, наконец-то случилось! Из всей шестерки курсантов (младших лейтенантов) именно меня, единственного, направили в Орловское танковое училище, которое было в Балашове. Остальные офицеры были направлены служить в различные части, не связанные с танковыми войска.

 

Запись от 12 июля 1994 года

О моей супруге

 

Вчера исполнилось 48 лет со дня вступления в брак (1946 год) с Семёновой Татьяной Яковлевной, с которой я был знаком еще по службе в автомобильном полку (1942 -1945 годы), когда я был комсоргом батальона. Пока я служил в батальоне, мы познакомились, дружили, мечтали о будущей жизни. Сначала Татьяна служила инструктором по вождению, потом проходила службу в Москве и затем демобилизовалась. Мы поддерживали связь письмами.

Рядовой Семёнова Татьяна ЯковлевнаРядовой Семёнова Татьяна Яковлевна

 

Командиры и курсанты авторотыКомандиры и курсанты батальона 27 отдельного учебного автомобильного полка

 

Старший сержант Семёнова Татьяна Яковлевна с товарищамиСтарший сержант Семёнова Татьяна Яковлевна с товарищами

 

Так вот, 48 лет назад (1946 год), я ехал в город Балашов, к новому месту службы, а путь мой лежал через Аркадак, где в это время проживала Татьяна со своими родителями. Дорога от вокзала до ее дома мне было знакома, я дважды бывал в ее доме и был уже знаком с ее матерью Марией Герасимовной, моей будущей тещей. А вот отца Татьяны Якова Киреевича Семёнова и ее брата Василия Яковлевича я не видел, на то время они еще служили в Красной армии.

Рядовой Семёнов Яков Киреевич и младший сержант Семёнова Татьяна Яковлевна

Рядовой Семёнов Яков Киреевич и младший сержант Семёнова Татьяна Яковлевна. Награждена медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.»

 


Связист Семёнов Василий ЯковлевичСвязист Семёнов Василий Яковлевич, награжден медалью "За боевые заслуги" 05.11.1943 г и орденом Красной звезды 31.01.1945 г

 

И вот шагаю я по вечернему Аркадаку, дело было летом, в сельской местности люди ложатся спать рано и, естественно, я подошел к знакомому дому с уже темными окнами. Не раздумывая, я постучал в дверь. Когда мне открыли и узнали кто пришел в такой час, им пришлось встать и на скорую руку приготовить ужин.

 Молодые супруги Тарабрины Василий Иванович и Татьяна ЯковлевнаНезаметно прошла неделя в гостях и надо было, как сейчас говорится, определяться, что дальше делать. Мы с Татьяной обоюдно определились, поскольку заранее уже обо всем договорились и 11 июля 1946 года без свидетелей пошли в Аркадакский ЗАГС. По дороге я купил бутылку шампанского и в ЗАГСе поэтому нечем было заплатить госпошлину. Я оставил Татьяну в «залог», пошел домой к ней, занял 15 рублей. Вернувшись и заплатив госпошлину, мы с Татьяной расписались в книге, нас зарегистрировали и мы пошли домой уже в качестве мужа и жены.

И вот с тех пор прошло 48 лет. Куда бы не забрасывала меня армейская служба, всегда рядом была моя супруга Татьяна Яковлевна, а служили и жили мы и России, и в Польше, и в Германии, и снова в России. Последним моим местом службы стал город Калининград, где я демобилизовался и где мы проживаем до сих пор.

О нашей семейной жизни судить вам, наши дети – Евгений 1949 года и Вера 1955 года рождения. Все наши положительные качества от нас с мамой передайте нашим внукам, а все недостойное, если и было, забудьте.

 

Начало офицерской службы

 

Начало офицерской службы у меня совпало с началом семейной жизни, поэтому служба и семья шли и росли параллельно, что было дорого для службы, было дорого и для семьи, поэтому я определенно утверждаю, что я служил вместе с моей женой Татьяной целых 28 лет и 6 месяцев. За время службы я получил 15 правительственных наград, я считаю, что эти награды равноправно заслужены и моей женой.

Прожили мы в Тамбове менее года, особо примечательного за это время не было, молодожены как молодожены, притирались друг к другу, привыкали к семейным обязанностям, к новым условиям жизни. И вот мы эшелоном со всем личным составом переезжаем к новому месту дислокации училища в городе Ульяновске.

Впервые я попал в крупный город, в большой военный гарнизон. Это было очень важно для меня. Чтобы служить дальше и продвигаться по службе в званиях для меня была важная цель – непременно закончить среднее образование. Я поступил в среднюю заочную школу в 10 класс. Стал учиться, но закончить ее мне не дали обстоятельства. Начальник политотдела училища Иван Тихонович Куприн вызвал меня однажды и приказал ехать в город Ленинград на курсы в Военно-политическое училище имени Ф.Энгельса.

Служба есть служба, я учусь в Ленинграде, Татьяна с грудным ребенком (сын Евгений) живет в Ульяновске. Ленинград был мне уже знаком, это был мой второй приезд сюда. А первый раз было так…

Запись от 16 августа 1995 года

Год и два месяца прошли с тех пор, как я хотел описать о своем первом пребывании в Ленинграде. За это время у меня и почерк изменился. Неожиданно у меня стало другим состояние здоровья, по-другому стал себя чувствовать. В этом году мы ожидали в гости сына Евгения со всей его семьей, но он не смог приехать. Не собрал необходимое количество денег на билеты, а для этого надо было иметь миллион рублей. Были и другие причины отложить поездку в Калининград. Надеемся, что в 1996 году обязательно приедут к нам и внуки, ведь в этом году исполняется 50 лет нашей с Татьяной Яковлевной совместной жизни! Этот день 11 июля 1996 года будет днем Золотой свадьбы.

Итак, продолжаю повествование.

После перевода Орловского танкового училища из Балашова в Ульяновск, я поставил себе целью поступить в высшее военное учебное заведение. Я стал усиленно готовиться к этому, прошел отборочные экзамены в окружной комиссии в городе Куйбышеве, где располагался штаб Приволжского военного округа, а затем летом 1948 года был откомандирован в город Ленинград в Высший военно-педагогический институт им. М.И.Калинина. Успешно сдал вступительные экзамены, но на заседании приемной комиссии под председательством начальника института генерал-майора Афанасьева, мне было отказано в приеме из-за того, что у меня не было юридического документа об окончании среднего учебного заведения. Мне предложили пойти в среднюю школу и сдать экзамены экстерном, что я сделать был не в состоянии. Математику и физику за 6 лет службы в армии я напрочь забыл.

Пришлось мне возвратиться в Ульяновск. Еще будучи в Ленинграде, я получил от Татьяны приятное сообщение о том, что она после продолжительного лечения, наконец-то, забеременела. Я был несказанно рад этому известию. Татьяна вернулась из Аркадака в Ульяновск и мы стали ожидать рождения нашего первенца, а желали мы увидеть непременно дочку.

Ленинград. Выпуск политработников 1949 г А тем временем, кроме службы, я все силы отдавал средней школе, чтобы получить аттестат о среднем образовании. Днем шла напряженная военная служба, по вечерам бежал на занятия то в вечернюю школу, то в университет марксизма-ленинизма. Но закончить ни ни того, ни другого мне опять не дали служебные обстоятельства. Командование утвердила мою кандидатуру на направление меня на курсы совершенствования политсостава в ВПУ (Военно-политическое училище) им. Ф.Энгельса. И вот я второй раз в Ленинграде. Учить нас, слушателей, стали библиотечному делу, что делал я с большой неохотой. Но как бы то ни было, а заканчивать курсы надо было и скорее возвращаться в Ульяновск на службу, к семье.

Но, Боже мой, судьбой мне был нанесен еще один неожиданный удар. Проучившись в Ленинграде целый год и закончив курсы, пробыв в одиночестве, без семьи долгие месяцы, после возвращения в Ульяновск я был вызван к командованию, получил направление на службу в Польшу, в Северную группу войск. Снова предстояла тяжелая армейская служба без семьи, без моральной поддержки, вдали от Родины.

 

Польша, Северная группа войск

 

После службы в танковом училище в Ульяновске, годичной учебы в Ленинграде, я впервые за свою службу попал в крупное воинское соединение - в 26 механизированную дивизию. Командовал дивизией генерал-майор Лисицин, после него стал Олег Александрович Лосик, который впоследствии стал маршалом танковых войск, командовал округом, потом стал начальником Академии Бронетанковых войск. Дивизия почти в полном составе размещалась в одном военном городке в Польше, где в военные годы располагалась дивизия немецкого маршала Паулюса, впоследствии плененного в Сталинградском котле в годы Великой Отечественной войны.

 

Берлин, Группа Советских Войск в Германии

 

В 1964 г я получил новое назначение - буду служить в Западном Берлине, а вернее в Шпандау. Мне предстояло служить в роте охраны тюрьмы Шпандау, где в одиночках сидели трое заключенных - Альберт Шпеер, Бальдур фон Ширах и Рудольф Гесс. Их по очереди охраняли 4 подразделения стран-победительниц во Второй Мировой войне.

Здание тюрьмы из красного кирпича было трехэтажным, его окружала стена со сторожевыми вышками, на которых дежурила охрана с автоматами, пулеметами, боеприпасами, гранатами, средствами защиты от газов. Вышки были также оборудованы телефонами для связи с командованием в случае внештатной ситуации. По периметру тюрьма была обнесена высокой стеной около 6 метров, а с внешней ее стороны были установлены два дополнительных ограждения из колючей проволоки высотой в три метра, одно из них находилось под постоянным током высокого напряжения. Вход и выход осуществлялся только через одни ворота.

Смена караула по охране тюрьмы производилась ежемесячно 1 числа. Например, 1 марта заступала рота советских солдат, их сменяла через месяц 1 апреля рота американских солдат, затем - английских и, наконец, - французских. Итак, в году каждой стране приходилось заступать в караул три раза. Церемония смены караула проходила в торжественной обстановке, на которой присутствовали представители всех стран-победительниц. Караул нес наружную охрану. Внутри тюрьмы находились в качестве надзирателей представители всех четырех стран – СССР, Америки, Великобритании и Франции.

В мои обязанности как политработника, заместителя командира подразделения, входила работа с военнослужащими. В основном ребята здесь служили хорошие, проверенные, дисциплинированные парни. Командование заботилось о своих солдатах не хуже, чем о кремлевском карауле. И питание было хорошим, и форма для военнослужащих подгонялась индивидуально. Но, конечно, была более строгой и скромной в отличие от формы других стран.

С каждым солдатом я беседовал индивидуально, узнавал, как идет служба, как здоровье, предупреждал о строгом соблюдении дисциплины при несении караульной службы, недопустимости ухода в "самоволку". Отвечал на вопросы, а их было много - о заключенных, о международной обстановке, о делах на Родине - Советском Союзе, ведь служба была суровой и довольно однообразной, ведь мы находились в оккупационной зоне британского сектора Берлина.

Нередко к тюрьме Шпандау приходили немцы - молодые люди и девушки. Они веселились на глазах охранников на вышках, провоцировали солдат на необдуманные действия своим поведением и выкриками на русском языке. Особенно разгулявшихся людей забирала и уводила немецкая полиция.

С мая 1965 по январь 1969 гг я служил в различных войсковых частях Группы Советских войск в Германии.

В 1969 году меня перевели в Советский Союз, в город Калининград, где проживала моя семья.

С февраля 1969 по 1971 гг служил в Прибалтийском военном округе в г.Калининграде, здесь демобилизовался.

zav podg otd KTIRPIH mСтал работать в Калининградском техническом институте рыбной промышленности и хозяйства вплоть до выхода на пенсию в июле 1987, в возрасте 63 лет.